Copy: Своим путем, но не одни

Остались его ученики — на курсе было двенадцать актеров и восемь режиссеров. Мы поговорили с режиссерами — уже самостоятельными постановщиками — каждый со своим театром, почерком, попытками найти собственный голос. И все же связь с Мастером, обостренная именно этой невозможностью что-либо доспросить, договорить, доспорить, никуда не делась — она, кажется, стала только сильнее.

Тема этого номера — сопричастность. Сложно найти более точный повод для разговора о ней, чем эти восемь человек, которые прошли через два расставания подряд и продолжают, каждый по-своему, нести в себе то, чему их учили не по системе и не по методичке, а собственным отношением к жизни и профессии, которое у Юрия Николаевича было отчетливым и бескомпромиссным. С каждым из них говорили подолгу — не по строгому списку вопросов, а в круге размышлений о влиянии Мастера и поиске своего пути. Из этих разговоров я скомпоновала текст, выбрав то, что показалось важнее всего, и свела получившееся к четырем вопросам:

Уход Мастера не обрывает диалог с ним — он, скорее, меняет форму. Расскажите, о чем сегодня для вас театр, какая тема или интонация важнее всего?

Где вы яснее всего слышите его голос внутри себя, а где уже спорите и идете своим путем?

Что из усвоенного вы для себя признали пройденным этапом и готовы оставить позади? Что, наоборот, останется с вами навсегда?

У меня было намерение не повторять приемы Юрия Николаевича еще на этапе обучения. Ставила себе задачу делать что угодно, но не идти по узнаваемому пути. Это было ужасно тяжело и почти всегда проигрышно. Почти ни одна работа не вышла на экзамены. Все время пробовала выдумывать свой театр, при этом еще ничего не поняв в профессии. Не знаю, было ли это правильным решением, но сейчас кажется, что этот путь постоянных ошибок оказался верным именно для меня.

Когда говорят «бутусовщина», меня это не задевает, если честно. У меня есть ощущение поиска своего пути. От Юрия Николаевича я взяла не внешние приемы, но отношение к театру и к жизни — а это корень всего, чем мы занимаемся. Я не могу принять театр, где концептуальный эксперимент довлеет над содержанием, где театр работает на голову, а не на чувство. Мне важна попытка создать образный, чувственный театр — при этом с юмором, опорой которого становится большая боль и нежность; с содержанием, но обязательно с красотой, потому что красоты в жизни и так мало. Ее чертовски не хватает.

А то, что остается и определяет для меня сегодняшний театр, — это цена человеческой жизни. Мы в театре как в пространстве культуры и поиска обязаны говорить о ценности человека — отдельно взятого, о ценности чувства, эмоции, о человеке как таковом, в самом гуманистическом смысле. Поэтому для меня невозможны сегодня в театре цинизм, сарказм, пренебрежение. Мне важна не насмешка над несовершенством, а углубление в эту несовершенность — боль, неразрешимые парадоксы, конфликты, из которых человек и мир состоят. Нельзя заниматься чем-то средненьким, это просто бессмысленно. Нужно пробовать, докручивать, не останавливаться на «не получается, невозможно». Всегда идти до конца вместе с артистами и командой. Преодолевать себя.

У каждого ученика есть диалог с Мастером, и он никогда не заканчивается. У нас в силу обстоятельств он обострился. Честно говоря, иногда хочется этот внутренний голос притушить. Но это нормальный путь, особенно пока ты еще не нашел собственный инструментарий. Для меня в театре важны общечеловеческие темы (рождение, смерть, дом). Есть некий главный вопрос, шекспировский «быть или не быть», перед которым все остальные вопросы отступают. Человек есть, и он остается первостепенным, ничего важнее жизни быть не может. Я пытаюсь об этом говорить, тихонько или громко, но, по сути, только об этом.

Мы много говорили с Юрием Николаевичем о том, что нельзя игнорировать материал, людей, обстоятельства. Если вовремя не услышать, что нужно что-то менять, спектакль может просто не случиться. И про команду: без единомышленников ничего не получится, а первый этап — узнавание своих людей — самый важный.

То, что я оставляю позади, — это иллюзию, что нужно быть похожим. Любой сын хочет быть похожим на отца до поры до времени. Потом он находит себя и идет своей дорогой, не убивая никого в себе, просто рано или поздно приходится самому прийти к какой-то гармонии. Или дисгармонии — но хорошей, своей.

Во время учебы у меня были настоящие сомнения — а где здесь я, если это его язык, его мышление? Были конфликты, желание дистанцироваться, и после выпуска тоже хотелось найти именно свой театр. Но парадоксально, что после его ухода желание спорить у меня пропало. Раньше, если что-то в моей работе получалось похожим на него, я протестовал внутренне. А теперь, наоборот, иногда думаю: «А вот это бы Юрий Николаевич так сделал» — и мне хочется сделать именно так, потому что мне это правда нравится.

Со мной остается ощущение, что театр создан для счастья тех, кто им занимается, и тех, кто в него приходит. Территория любви, свободы и абсолютных возможностей. Где каждый день — маленький взрыв, когда все смыслы сходятся в одной точке. И еще максимальная чуткость — к сегодняшнему дню, к тому, кто сегодня пришел к тебе на репетицию, какой он сегодня. Мои идеалы во многом сформированы его идеалами. Может, поэтому он меня и взял когда-то.

Самое большое влияние Юрия Николаевича — это любовь к людям. Не в смысле «любить каждого», а изучать человека с большим интересом: как он работает, живет, реагирует. Это бесконечный процесс, и в нем просто невозможно развить в себе ненависть к кому бы то ни было.

Мы так или иначе продолжаем его эстетику, его понимание театра, человека. Это какое-то постоянное копание, очень сложно передать это словами. Зоны, где хочется спорить, я пока не нахожу, я еще маленький человек в профессии. Во время обучения, конечно, были моменты внутреннего несогласия, но сейчас формулировать конкретную оппозицию сложно. Мне важнее продолжать поиск — самый мучительный и самый необходимый процесс в театре, от темы до последней детали костюма. Когда в работе появляется комфорт, меня это сбивает — хочется провоцировать, ломать, проверять заново. Эти годы учебы были про то, как соединить содержание, которое в тебе уже было, с театральным языком, чтобы это содержание вскрыть и передать зрителю. Научиться хотя бы технически выражать свои мысли, чувства, боль.

Я прихожу на репетицию с вопросом «зачем мы здесь собрались, какое содержание сегодня в пьесе и в нас» — и стараюсь не отвечать на него прямо. Это осталось от Юрия Николаевича: разговор не должен быть инструкцией к действию, вокруг содержания нужно ходить, а не называть его.

Юрий Николаевич был камертоном — непоколебимым авторитетом, с которым я сверяюсь до сих пор, даже как зритель чужого спектакля. Думаю: а как бы он это воспринял — так же, как я, или нет.

А то, что остается, — слово «содержание», которое, кажется, просто вшито в нас, и принцип «вертикального или концептуального разбора», как он сам его называл. Не структура пьесы важна сама по себе, а то, что ты чувствуешь и что хочешь, чтобы почувствовал зритель. Это никогда не было рациональной схемой — это было то, ради чего вообще стоит выходить на сцену.

Вопрос темы или интонации для меня нестатичный, он как будто постоянно проходит через тебя, и ты судорожно ищешь ответ, в репетиции и за ее пределами. Думаю о хрупкости, о силе ее. Парадоксальным образом Юрий Николаевич учил нас слушать себя, а не его, учил умению и стремлению задавать себе сложные вопросы, ставить невыполнимые задачи. Каждый в мастерской добывал свои ответы, он очень ценил нашу разность.

Отделять какое-то влияние, бороться с ним, для меня нет необходимости — это мой большой дар в жизни, такой ценный и сложный диалог с необъятным и любимым человеком, но пойти другим путем, кроме как своим, я не могу.

Со мной навсегда остается его невероятно нежное и внимательное отношение к человеку, к миру, его невозможная касаемость и желание чувствовать.

Для меня сейчас важна тема прощения и поиска гармонии. Хотя гармония невозможна как постоянное состояние, это мгновение, к которому можно только стремиться. Но она есть в прощении и в красоте. Хочется ощутить утешение.

Влияние Юрия Николаевича колоссально — это определенная шкала восприятия того, что ты делаешь для мира, в котором живешь, а также профессиональные вопросы, которые себе задаешь. Они довольно широкие: от «зачем ты берешь этого артиста» до «зачем вообще занимаешься этой профессией». Нужно честно себе отвечать.

Спорить хочется скорее о видении материала: он ставил величайшие пьесы, и возникает мысль — а почему вы сделали так, а не иначе? В этом интересном споре хочется предлагать свое. И пока мне не хочется ничего подытоживать. Мне интересно искать ощущение сюрреализма в театре, рассказ про сновидения — чаще кошмарные. Поиск зыбкого ощущения, которое бывает только во сне. Средства для воплощения этих прекрасно-ужасных снов каждый материал диктует свои.

Со мной навсегда фраза, которую Юрий Николаевич сказал еще на первом курсе: «Почему ты не хочешь своей пробой изменить мир?». Я вспомнил ее, перечитывая тетради после выпуска. Это какой-то абсолют, ориентир — он всегда остается важным. Это значит не останавливаться, быть требовательным — к себе, к артисту, к тому, что ты смотришь, к людям, с которыми работаешь. Но эта требовательность не может существовать без любви и этики — режиссер и актер невероятно уязвимы и беззащитны друг перед другом, потому что мы оголяемся. Как построить эти взаимоотношения, оставаясь требовательным и этичным? Наверное, в этом и есть самая сложная задача — сделать так, чтобы это было важно не только артисту, но и монтировщику, который всю ночь собирает декорации.

Сейчас довольно непростое время для театра, я чувствую это, даже когда ищу материал. Хочется толкнуть себя куда-то в свет, а не заталкивать дальше в то болото, которое я ощущаю. Этот свет нужно найти и поверить в него. Вот этот баланс — тянуть себя наверх, но не обманываться — сейчас самое сложное.

Влияние Юрия Николаевича я ощущаю везде — я заинтересовался театром благодаря ему, пришел в профессию, и мне близок его взгляд на жизнь. Это меня поддерживает, когда я пытаюсь удержаться за то, что он нам дал. Но иногда это раздражает — начинаешь чувствовать себя заложником этого влияния. Спорить трудно, но хочется и нужно услышать свой голос. Это значит не бояться пробовать разные октавы. Вдруг окажется, что ты всегда думал, что ты тенор, а ты бас, — и сможешь открыть в себе что-то новое. Важно не бояться толкать себя в неизвестное, хотя это сложно и непонятно.

Я помню, как Юрий Николаевич однажды сказал об опасности любования своими страданиями и тяготами жизни. Это заманчивая вещь — лелеять ощущение, что все плохо, что ты один. И после этого сложно что-то делать. Эта мысль тогда очень во мне отозвалась, и я стараюсь бить себя по рукам, когда замечаю это в себе. Помогают близкие, в том числе люди с нашего курса. Но Мастера все равно невозможно кем-то заменить. Он продолжает быть внутренней опорой, даже когда этого человека нет физически.

Все режиссеры сейчас активно работают, и их спектакли можно увидеть в разных городах:

Анна ПОТЕБНЯ:
«Дело надо делать» (2022–2023), Творческая лаборатория «Угол», Казань
«Правда, мы будем всегда?» (2024), ТЮЗ города Заречного, Пензенская область
«А если завтра нет» (2025), Театральный проект 27, Санкт-Петербург
«Мой красный нос» (2025), Театр на Разночинной, Санкт-Петербург
«Сентиментальное путешествие» (2026), Александринский театр, Санкт-Петербург
«Какой может быть поэзия?» (2026), Театральный проект 27, Москва
«Слабое сердце» (2026), Магнитогорский драматический театр им. А.С. Пушкина

Александр ЦЕРЕНЯ:
«Вий. Домыслы» (2024), Санкт-Петербург
«Маяковка + Бутусовцы» – «Подлец» (2024), Театр им. Вл. Маяковского, Москва

Андрей ХИСАМИЕВ:
«Бесы» (2023), ВШСИ, Москва
«Король Лир» (2024), Кыргызский национальный академический драматический театр им. Т. Абдумомунова, Бишкек
«Записки доктора Б.» (2025), Городской драматический театр г. Шарыпово, Красноярский край
«Гриша не свидетель» (2025), Красноярский ТЮЗ
«Небесный почтальон Федя Булкин» (2026), Красноярский ТЮЗ
Ближайшие планы ‒ «Фро» Андрея Платонова в РАМТе (Москва) и «Собачье сердце» Михаила Булгакова в Красноярском ТЮЗе

Ван ШЭНЬ:
«Как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» (2025), Театр «Мастеровые», Набережные Челны. Спектакль-победитель в номинации «Лучший спектакль большой формы» фестиваля театров малых городов покажут весной 2027 года в Театре Наций. Подробнее о фестивале читайте в материале Марии Афанасьевой
«Неумойка» (2026), Красноярский ТЮЗ
«О капитан, мой капитан!» (2026), Учебный театр Школы-студии МХАТ, Москва

Егор КОВАЛЁВ:
«Вишневый сад» (2024), ВШСИ, Москва
«Маяковка + Бутусовцы» ‒ «Герман и Марта» (2024), Театр им. Вл. Маяковского, Москва
«Типа я» (2026), Студия 10, Москва
В новом сезоне – «Гроза» в Театре им. Вл. Маяковского, Москва

Иван ОРЛОВ:
«Маяковка + Бутусовцы» ‒ «Страсти- мордасти» (2024), Театр им. Вл. Маяковского, Москва
«Дубровский» (2024), Ульяновский молодежный театр им. Б.В. Александрова

Иван ШАЛАЕВ:
«Белые ночи» (2025), Театр им. В.Ф. Комиссаржевской, Санкт-Петербург
«Старик и море» (2025), Мастерская Петра Фоменко, Москва
«Розенкранц и Гильденстерн мертвы» (2026), Никитинский театр, Воронеж

Илья ЗАЙЦЕВ:
«Чайка» (2024), ВШСИ, Москва
«Сторож» (2025), театр «Поиск», Лесосибирск
«Два веронца» (2025), Баня-Лукский университет, Босния и Герцегови