Играем Лескова

Лесков рассказывает про влюбленных крепостных — актрису Любовь Онисимовну и гримера Аркадия, принадлежащих графу Каменскому. Граф их разлучает: Аркадия отправляет на войну, Любу — на скотный двор. Аркадий возвращается офицером, чтобы выкупить возлюбленную.

В маленькой черной комнате только стол, стулья и табуреты, которые актеры расставляют сами. Персонажи в ватниках черного и серого цветов, как в тюрьмах и лагерях, и песочного — для работ в гетто. Вот и весь театр. Гинкас не переделывает прозу для сцены, и в случае с «Тупейным художником» возникает зеркало внутри зеркала: театр разыгрывает текст про театр. Музыкальным сквозным мотивом становится «Смолкни, пташка-канарейка». Аркадий и Люба напевают ее как нежное признание. В устах графа мелодия звучит угрозой.

Все герои говорят о себе в третьем лице. Аркадий (Дмитрий Агафонов) молод, порхает по сцене с телескопической гримерной кисточкой, держит ее как нечто запретное и драгоценное: только ею он может прикасаться к Любе. Он и рассказчик, и персонаж.

Ольга Остроумова играет и старую рассказчицу, и молодую Любу. Тело актрисы — дистанция между девятнадцатилетней и старухой — буквально прожитая жизнь. Когда Люба приосанивается и громко говорит о таланте возлюбленного, узнается смелая и гордая Женька из «А зори здесь тихие». Остроумова — свободная актриса, играющая несвободную: она выбрала этот спектакль, а Люба не выбирала ничего. Разрыв между ними весело демонстрируется. Остроумова забегает в зал под аплодисменты, надевает ватник и становится юной. Грим не нужен: для сцены крепостного театра достаточно китайской маски. Когда граф приказывает подготовить Любу для него, Аркадий напряженно надевает на неподвижную Любу белое покрывало, цветочный венок и картонный золотой нимб. Все это происходит в тишине, Люба не мигая смотрит на пыточные инструменты перед собой.

Без грима обходятся граф Каменский (Александр Тараньжин) и его брат (Илья Созыкин). Аркадий небрежно отрывает куски скотча и лепит им на щеки и лоб: красный — графу, фиолетовый — его брату (по Лескову у него лицо в буграх). Так душевные уродства становятся зримыми, а роль делается здесь, сейчас, подручным средством. Тараньжин изыскан, аккуратно одет, бабочка на шее. Жутким он становится, когда Аркадий перечисляет графские издевательства, с хрустом ломая зубцы деревянного гребня. Или когда мажет помадой-«кровью» губы тупейщику, рассказывая о побоях. Ужас не показывают — его проговаривают. Созыкин заматеревший, тяжелый, щелкает пистолетными затворами буднично, угрожая Аркадию. Физический, необманный звук механизма контрастирует с условностью скотча.

Аркадий возвращается с войны офицером, и в ту же ночь его убивает случайный грабитель. Но Люба о нем рассказала, Лесков записал, Гинкас разыграл, Остроумова вышла на сцену. История дошла. Театр — это такая цепочка, где каждое звено — живое. Граф Каменский давно в земле, а пташка-канарейка все поет.