«Не читал, но осуждаю»

Конфликт обретает зримое воплощение в сценографии Софьи Габриа, выстроенной как триптих. Слева — дом Ивинской, почти музейная реконструкция нобелевского застолья. В центре — экран: сначала улыбающийся Пастернак в момент известия о премии, затем фотографии вплоть до посмертных, которые перемежаются с яркими образами из романа (обгоревшее дерево, сражающиеся олени). Справа — зал Союза писателей, трибуна, бюст Ленина, чахлый цветок.

Пространство кухни Ивинской: накрытый стол, холодильник, герань на подоконнике, за окном падает снег. Это царство жизни, любви и поэзии. Образ Ольги Ивинской (Арина Лыкова), музы писателя, решен в спектакле не биографически, а через литературную героиню Лару — вечную спутницу, чья любовь становится главным оплотом против хаоса. «Сразу было видно, что она не как все».

Вначале Пастернак (Никита Капралов) застывает у стены в свете бра с лицом, выбеленным под посмертную маску, — как памятник самому себе. По ходу действия грим трескается и осыпается, обнажая душу живого человека, которого травят до смерти.

Пространство справа населяют гротескные советские литераторы, превратившиеся в партийных функционеров. Вся их речь — от доносов до ритуальных заклинаний — зарифмована и подана так, будто ее пересказывает сам Пастернак, лишая вражеский язык силы. Сергей Смирнов (Алексей Ведерников): «Надеюсь, мы за час легко управимся с поэтом», «Когда про партию — так это значит мы, а Пастернак — про чистое искусство». Анатолий Софронов, хихикая с трибуны: «Не читал, но осуждаю». Александр Безыменский вскакивает на табурет и мечет рифмованные обвинения. Слышатся знакомые клейма советского агитпропа, порой нарочито простонародные, направленные на уничтожение, а не на дискуссию. Кто-то бросает ему вслед, что тот опустился «до буржуазной премии стокгольмской».

Единственный, кто держит удар, — Ольга Ивинская (Арина Лыкова). Кажется, что машина уничтожения победила, но Ивинская выходит на трибуну и, глотая слезы, произносит стихотворный монолог, написанный режиссером. Однако внутри зарифмованной вселенной спектакля он звучит как органичное продолжение пастернаковского голоса — реквием по задушенной свободе и завет тем, кто смотрит из зала:

Пиши, родной, пока не запретили
Какой-нибудь глаголец или знак
Пиши в метро, в автобусе, в квартире,
На многолюдной улице, в гостях.

История Пастернака в спектакле перестает быть музейным фактом — она обращена к тем, кто сегодня продолжает писать. Пастернака сегодня читают — переиздают, цитируют, спорят о «Докторе Живаго». А Смирнова и Софронова не читает никто. И это, пожалуй, все, что нужно знать о том, что остается.