Право на имя

В 1956 году молодые артисты во главе с Олегом Ефремовым — Галина Волчек, Олег Табаков, Евгений Евстигнеев, Игорь Кваша, Лилия Толмачёва, Виктор Сергачёв — решили придумать не только другой язык сцены, но и другие правила совместной жизни. Семьдесят лет спустя эта история давно стала мифом, однако Кузнецова возвращается к ней не из ностальгии. Во вступлении она называет свою книгу «в каком-то смысле учебным пособием» для тех, кто решится строить собственное дело. «Безумство храбрых» не превращается в летопись знаменитого театра. Шестьсот страниц — биография идеи, где утопия обретает форму, получает дом, превращается в институцию, проходит сквозь цензуру и смену лидера.

Этому движению подчинена и архитектура книги. Сорок семь глав пишут единую судьбу, без деления на «эпоху Ефремова» и «эпоху Волчек». Молодая компания превращается в один из главных театров страны, а мир вокруг неумолимо меняется.

Параллельно идет еще одна хроника — фотографическая. Снимки занимают огромную часть книги: репетиции, спектакли, гастроли, собрания, молодые лица и те же лица много лет спустя. Иногда фотография говорит о времени точнее комментария. Видны теснота первых помещений, манера держаться, дистанция между людьми, сами тела артистов в спектаклях, которых давно нет. Архив здесь не иллюстрирует рассказ, а постоянно его дополняет.

Одним из ключей к книге становится программа Студии молодых актеров 1956 года. За обязательной идеологической лексикой обнаруживается вполне конкретное устройство будущего театра: современный разговор со зрителем, ансамбль, коллективное управление, право спорить и критиковать друг друга, личная ответственность за общее дело. Там же сформулировано: «Нельзя жить прошлым, даже самым прекрасным и святым». В 1956-м это было сказано в споре с превращением наследия МХАТа в догму: основатели «Современника» не отказывались от традиции, но хотели продолжать ее, а не воспроизводить. Сегодня эта фраза неизбежно звучит уже и в адрес самого театра, накопившего собственное великое прошлое.

А дальше Кузнецова словно проверяет положения программы историей. Почти готовую «Матросскую тишину» запрещают. После первого серьезного поражения приходится решать, стоит ли продолжать. Во время работы над «Голым королем» Совет театра заставляет самого Ефремова подчиниться принятому коллективом решению и включиться в спектакль, который он не хотел делать. В 1970 году проверка становится куда серьезнее — Ефремов уходит во МХАТ, часть артистов следует за ним, но оставшиеся сохраняют «Современник». В 1978-м театр отказывается от поездки в Стокгольм и Осло после того, как четырем артистам запрещают выезд. Принципы, записанные в молодости, оказываются нужны не для юбилейной цитаты, а в моменты, когда за них приходится чем-то платить.

Кузнецова четверть века работала в «Современнике», поэтому ее позиция заведомо внутренняя. В книге много любви, иногда досады и довольно резкого несогласия. Она и не пытается изображать беспристрастность. Но личная близость не превращает текст в сентиментальный мемуар. Кузнецова сверяет рассказы с протоколами, стенограммами и афишами, сопоставляет версии. Татьяну Прасолову, десятилетиями собиравшую архив театра, она называет полноправным соавтором. Автор проверяет воспоминания документом и исправляет даже хронологические оговорки самих основателей.

У «Безумства храбрых» есть своя книжная предыстория. К 50-летию «Современника» Кузнецова вместе с Анной Шалашовой и Екатериной Вороновой составила большой юбилейный том, где история театра «заговорила голосами собственных создателей». Через десять лет Людмила Иванова выпустила «Счастливое время» — личный рассказ одной из участниц этой истории. В новой книге прежние свидетельства уже становятся материалом исследования: Кузнецова сопоставляет их между собой, проверяет архивом, достраивает контекст. В этом отношении «Безумство храбрых» родственно таким юбилейным изданиям последних лет, как «БДТ в 1920-е. Игра. Судьба. Контекст» Сергея Радлова или «Вахтанговцы после Вахтангова» Владислава Иванова и Анны Бруссер. Юбилей дает повод не столько подвести итог, сколько вернуться к моменту возникновения театра и спросить, что именно из первоначального замысла удалось передать дальше.

С середины девяностых к архивной реконструкции прибавляется личный опыт автора. Финальная глава берет название от формулы Галины Волчек «Театр жив будущим», а завершается фразой Кузнецовой: «На этом свой рассказ я оборву, ибо не была свидетелем последних лет…». Кузнецова уже сама находится внутри описываемых событий, работает рядом с Волчек, наблюдает последние десятилетия ее театра. На своем последнем дне рождения Волчек говорит молодой части труппы о необходимости держаться вместе.

Автор не выносит вердикта тому, что происходило дальше. Но сама граница рассказа становится значимой. Институция продолжает жить, но свидетельство о воплощении ее исходного замысла окончено, а преемственность становится открытым вопросом.

«Безумство храбрых» превращается в ковчег — он сохраняет не только имена и спектакли, но саму практику театрального существования. Как договариваться, переживать кризисы и заново искать своего зрителя. Опыт, который невозможно автоматически передать вместе с названием театра. Кузнецова не предлагает реконструировать оттепельный «Современник». Это противоречило бы его собственной программе. Текст дает критерий, по которому сценическое искусство проверяется на современность. Из книги выносишь не желание поклоняться легенде, а потребность искать пьесу, собирать команду и начинать репетиции.