Беги, Хома, беги!

Портал с лампочками по периметру, похожий на гигантское гримерное зеркало, — граница между реальностью и кошмарным мраком. Первым из тьмы возникает Хома Брут (Павел Филиппов) со свечой в руке. Взъерошенный, в круглых очках, с клоунским румянцем и сбивчивой шепелявой речью, Хома напоминает беззащитного и трогательного Ёжика Норштейна, заблудившегося в сумрачном лесу. «Страх должен воздействовать прежде всего на Хому, и глазами Хомы — глазами клоуна — мы смотрим эту историю», — говорит режиссер.

Художник Анна Горина и художник по свету Евгений Киуру создают пространство, главная материя которого — тьма. В ней мерцает зыбкий свечной огонек Хомы, на мгновение выхватывая лица и предметы. В глубине сцены — мультяшный лес, нарисованный на тайвеке, словно иллюстрация из детской книжки.

По сюжету гоголевской повести семинарист Хома случайно убивает ведьму, которая оказывается Панночкой (Маргарита Якимова), дочерью Сотника (Ростислав Лаврентьев). Перед смертью она требует, чтобы именно Хома три ночи читал молитвы у ее гроба. У Гоголя Хома далеко не безгрешен: ленив, корыстен, любит выпить. Мещеряков снимает вопрос вины совсем: его Хома — наивный человек, оказавшийся внутри механизма, который шаг за шагом ведет его к смерти.

Ночи у гроба Панночки сменяются застольями с казаками (Дмитрий Сумин, Артём Соколов, Владимир Тимофеев, Николай Романов и Сергей Медведев). В темно-синем гриме в тон вареникам и свиной голове на столе, с ломаной пластикой, замедленными движениями и жутковатыми ужимками, — они, словно ангелы смерти, вьются вокруг Хомы. Поначалу Хома еще жалобно спрашивает: «На что я вам?» — но постепенно понимает, что они — часть страшной системы, которая не дает сбоя. И музыкальное решение спектакля — funeral doom metal с его предельно замедленным, вязким темпом и атмосферой отчаяния — словно бы озвучивает работу рокового механизма, который невозможно остановить.

После каждого застолья один из казаков, раскачиваясь в такт музыке и задорно поглядывая в зал, выкатывает на сцену гроб с Панночкой — главный реквизит и «гвоздь программы» кромешного балагана, а с первыми петухами увозит его за кулисы. Этот нарочито театральный ритуал соединяет в себе жуть и гротескный юмор, давая зрителю короткую передышку перед новым витком кошмара.

Панночка — самый страшный образ спектакля. От ночи к ночи она становится все сильнее и злее. Ее ломаная, неестественная пластика выглядит так, будто тело, утратив душу, заново учится двигаться. Ее верещание, переходящее в пронзительный визг, звучит как жуткая ария — словно она бранит или передразнивает молитву Хомы. В эти мгновения Хома бежит к самому краю авансцены и всем телом прижимается к ней. Еще шаг — и можно спастись, прыгнув в зал. Трудно удержаться, чтобы не крикнуть: «Беги, Хома!» Но преодолеть заколдованную границу он не может.

Вий так и не появляется. Вместо этого, хрупкая бумажная завеса задника разрывается, за ней пылает алая бездна, в которой один за другим пропадают и Хома, и Панночка, и Сотник с казаками.

Через несколько секунд свет гаснет. Почти без финальной паузы актеры бесшумно выходят на поклоны. Только тогда замечаешь, что весь этот час почти не дышал. Мир снова кажется прежним. Или нет?