Сергей Женовач переосмысляет знаменитого чеховского персонажа. В спектакле это человек, который бесконечно слушает жалобы других людей и не находит в себе сил ответить им хоть что-либо.
Центр драмы в спектакле Сергея Женовача — не в диалогах. Он — на диване.
Художник Александр Боровский выстраивает симметричное пространство: по сторонам — темные двери, в центре — диван под мятым белым полотном, за ним холодно белеет изразцовая печь. Диван — ось истории, одновременно ложе, убежище и ловушка. Из дверей один за другим входят посетители — и сама сценография превращает их визиты в осаду.
Иванов (Алексей Вертков) возлежит на диване при полном параде: во фраке, с роскошной хризантемой в петлице — и босой. Словно уже оказался в конце истории: жена Анна уже умерла от чахотки, и впереди — свадьба с Сашей Лебедевой, дочерью старого друга и выстрел.
В чеховской пьесе Иванов отвечает каждому — много, страстно, мучительно. У Женовача Вертков играет его без слов вплоть до финала, и это молчание становится самым длинным и выразительным монологом спектакля: вздохи, повороты спины, лицо, зарытое в подушку. Иванов пытается встать, ставит босые ноги на пол — но с появлением визитера бессильно падает обратно. Бежать некуда. Атакуют с двух сторон. Каждый новый разговор — еще одна горсть земли на крышку его гроба.
Посетители сменяют друг друга без пауз. Дядя Шабельский (Юрий Горин) жалуется на старость, честный доктор жены Львов (Александр Суворов) требует правды, вороватый управляющий Боркин (Никита Исаченков) предлагает одну авантюру за другой и просит денег, старый друг Лебедев (Андрей Шибаршин) ждет участия. Смертельно больная Анна (Татьяна Волкова) говорит об одиночестве, влюбленная в Иванова Саша (Анна Саркисова) — о чувствах и надежде. Каждый слишком занят собой — своей обидой, своими принципами, своей требовательной, удушающей любовью. И никто не спрашивает, есть ли у Иванова силы не только действовать, но даже слушать это все.
Здесь привычная оптика смещается. Происходит странное и почти жестокое перераспределение сочувствия: жалеешь не того, кого, кажется, положено жалеть — не умирающую покинутую Анну, не отчаянно рискующую будущим Сашу, не стареющего Шабельского, — а того, кто безмолвно лежит на диване.
В «Иванове» Женовач продолжает разговор, начатый в «Вишневом саде. Нет слов!». «Нет слов» и «слова, слова, слова» — два противоположных режиссерских хода: там слово исчезает, здесь его становится слишком много. Женовача, кажется, интересует момент, когда слова теряют связь со смыслом, как у Гамлета, когда он ощутил разрыв связи времен. Иванов прячется в молчание, потому что слова, ставшие симулякрами, «означающими без означаемых», как сформулировал теоретик постмодернизма Михаил Эпштейн, убивают.
В финале Иванов садится и говорит. И его слова осмысленны. Потому что в них слышится отзвук рокового решения, которое уже не изменить. И выстрел Иванова в спектакле, как и смерть жизни, оказывается единственной реальностью, которую невозможно обвинить в неподлинности.