Запретный дневник. Непроговариваемое

Первая мизансцена — это 1951 год. Художник Сергей Илларионов рассаживает зрителей в зале заседаний вдоль алого подиума с черными трибунами. Вызывают награжденных писателей, очередь доходит до Берггольц. Покачиваясь на каблуках, выходит рыжая нетрезвая женщина с тиком; серый брючный костюм с острыми плечами делает ее дистрофично худой. Спотыкаясь, она подходит по подиуму к трибуне и преображается — художник по свету Александр Романов «режет» фигуру пополам. Спина, погруженная во тьму, обращена к зрителям, а помолодевшее сияющее лицо — к глухой стене.

Ольга Белинская училась у Корогодского, который выбрал ее за подвижность психики. Пластика и мимика Ольги безошибочны, у нее невероятный диапазон голоса. Но за все перевоплощения отвечает тело. Вот алкоголичка превращается в робкого подростка, наблюдающего за ссорой родителей. Вот упавшая на спину блокадница — она страдает недержанием мочи и не может дойти к мужу в больницу. А вот влюбленная девушка порхает по сцене и рассказывает о свидании. При всей изменчивости актриса держит каркас характера экстатичной Берггольц, сделавшей убеждения жизненным императивом. Жизнь вынуждала ее яростно бороться или мучительно менять свои принципы. Авторы придумали жесткую метафору моральной «ломки» — героиня всем телом с грохотом бьется в закрытые двери, падает и снова бьется. Реквизит на сцене — это каналы связи героини с миром. Черные трибуны падают с подиума и превращаются в надгробия. Берггольц отодвигает бархатные шторы на окнах, но за ними — ее отражение в кривом зеркале. Что это: изуродованная душа поэтессы или лживая действительность, принявшая ее облик?

В финале Ольга достает из черной коробки награду: смычок и складную сушилку для белья. Она распахивает ее створки, ставит перед собой эти «гусли» и, как в Радиокомитете, подходит к микрофону. Пиликая смычком по спицам-жилам, под скрежет и скрип (композитор Александр Белоусов), героиня вспоминает угличское детство и «Корноухий Колокол», возвестивший об убийстве царевича Димитрия. Годунов велел сбросить набат, сечь его и сослать в Сибирь. Но колокол вернули через 200 лет. Ольга переходит на хриплый крик: «Прикоснувшись к щербатым, густо и грозно поющим краям колокола, я сказала про себя…: „Это мое!“».

Ольга Берггольц славила колхозы и каторжные стройки, участвовала в травле коллег, сама отсидела в тюрьме и потеряла троих детей. До конца жизни она билась за право говорить о блокаде правду. Перед лицом таких страданий и стойкости моральные оценки уже неуместны.