На Камерной сцене МДТ вышел второй спектакль Дмитрия Волкострелова, ученика Льва Додина. Для новой постановки режиссер выбрал «Счастливые дни» Самюэля Беккета — одну из самых известных и одновременно сложнейших пьес ХХ века. Написанная в 1961‑м, она долго воспринималась как почти неподвижная философская притча: женщина по имени Винни оказывается погруженной сначала по пояс, затем по шею в песок, разговаривает с почти безмолвным мужем Вилли, перебирает вещи в сумке и повторяет: «Еще один счастливый день».
Волкострелов почти не меняет текст, но смещает акцент: его герои — прежде всего двое людей, проживших вместе долгую жизнь, и режиссер выстраивает историю как диалог с партнером. Из длинного монолога Винни лишь малая доля обращена к себе, все остальное — к Вилли, который для нее всегда остается главным.
До начала спектакля зрителей встречает непривычный для МДТ красный занавес. За ним — квадратная песочница с высокими бортами, в которой по пояс закопана Винни, и ярко‑зеленый холм под голубым цифровым небом в стиле заставки Windows XP. Третий звонок будит героиню. Она медленно поднимает голову и долго всматривается в зал, словно пытаясь понять, кто пришел на представление ее жизни. Театральность становится одной из главных тем спектакля, хотя смысл этих деталей раскрывается лишь к финалу. В антракте рабочие сцены превращаются в «слуг просцениума»: они выносят круглые столики с водой и соком, устраивая буфет прямо перед первым рядом. Зонтик Винни не вспыхивает, а начинает дымиться от слишком близкого софита, а в финале те же рабочие выносят три пустых стула.
Ирина Тычинина играет без трагического надрыва и без гротеска. Над землей — только голова, плечи и руки, поэтому каждое движение становится событием. Винни разглядывает надпись на зубной щетке, меняет очки на лупу, красит губы, надевает маленькую черную шляпку. Но среди этих привычных вещей она находит музыкальную шкатулку — и на несколько секунд все вокруг погружается в мрак, пока звучит мелодия. А следом — нащупывает в сумке черный револьвер и с отвращением убирает его прочь. В этих двух предметах — вся двойственность ее существования: тяга к красоте и отторжение смерти. К концу первого акта яркий цифровой пейзаж на экране становится черно‑белым, и вместе с ним меняется настроение спектакля. За привычной улыбкой Винни все отчетливее проступает понимание, что конец близок. Пугает уже не сама ситуация, а то, насколько естественно она продолжает жить.
Для спектакля Волкострелов сделал собственный перевод, вернув в текст Беккета литературные цитаты, утраченные в прежней русской версии. На сцене они возникают на экране как ответ на мучительные вопросы Винни — строки Шекспира, Китса, Йейтса, Браунинга, Омара Хайяма вспыхивают именно в моменты отчаяния. Поэзия становится для нее не просто фоном, а главной опорой: в этих строчках она находит слова, чтобы продолжать говорить — прежде всего с Вилли, даже когда тот молчит, — чтобы каждый новый день снова получал право называться счастливым.
Во втором акте Винни, погруженная уже по шею, остается одна. Она играет свой спектакль с воображаемым партнером, потому что Вилли, кажется, исчез. И когда зритель почти смиряется с этим одиночеством, в финале из‑за холма появляется он — в черном сюртуке, с белоснежными манжетами и белыми перчатками, что придает его выходу почти церемониальный оттенок. Он медленно переползает через сцену, взбирается на вынесенный стул и тянется к Винни. Она тихо напевает вальс из «Веселой вдовы» — не просто мелодию, а песню‑благодарность каждому прожитому дню. Затем произносит: «Win», — и закрывает глаза.
Становится понятно, зачем Волкострелов так настойчиво напоминает о театре. Винни — актриса, разыгрывающая собственную жизнь для единственного зрителя, и Вилли оказывается тем, без кого это представление теряет смысл. Режиссер показывает человека, который продолжает жить внутри неизбежного конца — говорить, обращаться к другому, заново проживать каждый день. Счастье здесь не отменяет смерти. Оно рождается из привычки жить — и тянуться к другому, даже когда мир уже невозможно изменить. Сюжет обретает философскую глубину: если у Сартра «ад — это другие», то у Волкострелова другие становятся спасением. Театр оказывается пространством, где партнер нужен не для красоты, а для самой жизни.
До начала спектакля зрителей встречает непривычный для МДТ красный занавес. За ним — квадратная песочница с высокими бортами, в которой по пояс закопана Винни, и ярко‑зеленый холм под голубым цифровым небом в стиле заставки Windows XP. Третий звонок будит героиню. Она медленно поднимает голову и долго всматривается в зал, словно пытаясь понять, кто пришел на представление ее жизни. Театральность становится одной из главных тем спектакля, хотя смысл этих деталей раскрывается лишь к финалу. В антракте рабочие сцены превращаются в «слуг просцениума»: они выносят круглые столики с водой и соком, устраивая буфет прямо перед первым рядом. Зонтик Винни не вспыхивает, а начинает дымиться от слишком близкого софита, а в финале те же рабочие выносят три пустых стула.
Ирина Тычинина играет без трагического надрыва и без гротеска. Над землей — только голова, плечи и руки, поэтому каждое движение становится событием. Винни разглядывает надпись на зубной щетке, меняет очки на лупу, красит губы, надевает маленькую черную шляпку. Но среди этих привычных вещей она находит музыкальную шкатулку — и на несколько секунд все вокруг погружается в мрак, пока звучит мелодия. А следом — нащупывает в сумке черный револьвер и с отвращением убирает его прочь. В этих двух предметах — вся двойственность ее существования: тяга к красоте и отторжение смерти. К концу первого акта яркий цифровой пейзаж на экране становится черно‑белым, и вместе с ним меняется настроение спектакля. За привычной улыбкой Винни все отчетливее проступает понимание, что конец близок. Пугает уже не сама ситуация, а то, насколько естественно она продолжает жить.
Для спектакля Волкострелов сделал собственный перевод, вернув в текст Беккета литературные цитаты, утраченные в прежней русской версии. На сцене они возникают на экране как ответ на мучительные вопросы Винни — строки Шекспира, Китса, Йейтса, Браунинга, Омара Хайяма вспыхивают именно в моменты отчаяния. Поэзия становится для нее не просто фоном, а главной опорой: в этих строчках она находит слова, чтобы продолжать говорить — прежде всего с Вилли, даже когда тот молчит, — чтобы каждый новый день снова получал право называться счастливым.
Во втором акте Винни, погруженная уже по шею, остается одна. Она играет свой спектакль с воображаемым партнером, потому что Вилли, кажется, исчез. И когда зритель почти смиряется с этим одиночеством, в финале из‑за холма появляется он — в черном сюртуке, с белоснежными манжетами и белыми перчатками, что придает его выходу почти церемониальный оттенок. Он медленно переползает через сцену, взбирается на вынесенный стул и тянется к Винни. Она тихо напевает вальс из «Веселой вдовы» — не просто мелодию, а песню‑благодарность каждому прожитому дню. Затем произносит: «Win», — и закрывает глаза.
Становится понятно, зачем Волкострелов так настойчиво напоминает о театре. Винни — актриса, разыгрывающая собственную жизнь для единственного зрителя, и Вилли оказывается тем, без кого это представление теряет смысл. Режиссер показывает человека, который продолжает жить внутри неизбежного конца — говорить, обращаться к другому, заново проживать каждый день. Счастье здесь не отменяет смерти. Оно рождается из привычки жить — и тянуться к другому, даже когда мир уже невозможно изменить. Сюжет обретает философскую глубину: если у Сартра «ад — это другие», то у Волкострелова другие становятся спасением. Театр оказывается пространством, где партнер нужен не для красоты, а для самой жизни.
