В кризисные 90-е театры пустовали: Чечня, экономический коллапс, голод. В то же время было ощущение, что мир распахнулся настежь: западные фильмы в кинотеатре легально, ночные клубы, казино. Театр на этом фоне казался чем-то старым, советским, не соответствующим времени. Зачем Чехов, когда столько всего нового? Сейчас тоже кризис, страх и война, но театры полны.
В 90-е для выживания требовались действия: бежать, искать, успевать. Нынешняя неопределенность совершенно неподвластна человеку, это просто данность. Границы закрыты — не только физически, но и внутри: сузился горизонт возможностей, высказывания, самого будущего. И в этом оцепенении люди ищут место, куда тревогу можно принести и немного прожить. И театр предлагает то, чего больше нет почти нигде: живых людей в реальном времени и событие, которое случается один раз и исчезает.
Дальше включился стадный инстинкт — когда много людей делают что-то, хочется приобщиться. Театральный бум стал самоподдерживающимся явлением. И вот в этот момент в залы пришел новый зритель — люди, доселе не интересовавшиеся театром. Некоторые из них пришли не за пониманием, удовольствием, новым опытом… Они пришли увидеть нечто красивое, понятное, недолгое, не обманывающее ожиданий. И желательно с буфетом.
Часть людей, заполняющих сегодня театральные залы, воспринимает билет как договор об оказании услуг. Я заплатил — вы обязаны. Развлечь, не запутать, не затянуть, не провоцировать. Обязаны поставить классику буква в букву. Любое отступление от первоисточника воспринимается не как художественное решение, а как обман потребителя. Отсюда гневные отзывы, демонстративные уходы с грохотом кресел, разговоры в полный голос во время действия. Такова логика потребителя, попавшего в пространство, которое живет по другим правилам.
Некоторые приходят в театр просто, чтобы отметить факт посещения. Сделать несколько кадров с бокалом шампанского, на фоне афиши, щелкнуть программку и тут же выложить в соцсети. Так театр становится декорацией для фотосессии, а спектакль — необязательным фоном между селфи. Где-то рядом с этой мотивацией — мода. Я не припомню, чтобы раньше слышала слово «театр» вне театрального пространства так часто. В общественном транспорте, на улице, в офисе. Театр стал одним из пунктов в списке модных городских активностей. Театр воспринимается не как событие, а как среда, где можно перемещаться по собственному усмотрению. Отсюда и болезненная реакция на режиссерскую интерпретацию как на вмешательство. Когда режиссер перерасставляет акценты, требует внимания, заставляет испытать чувство растерянности, то ускользает чувство устойчивости, предсказуемости. Возможно, это запрос не на искусство, а на утешение. В мире, где стабильности так мало, хочется, чтобы хотя бы классика оставалась неизменной.
Впрочем, само понимание классики у всех разное.
Из переписки с потенциальной участницей театрального выезда:
— Чего вы ожидаете от театра?
— Я люблю классику! Недавно ходила на «Не в свои сани не садись» с Ароновой — очень понравилось!
Действительно, часто нетеатральных зрителей привлекают условно исторические костюмы, следование тексту и медийные персоны в составе. В 2023 году после выхода нашумевшего сериала «Слово пацана» на спектакли с участием Ивана Янковского стало не попасть. Билеты заканчивались за считанные минуты, а в залы хлынула публика в ожидании контакта с персонажем, с которым зрители сериала успели сжиться. Атмосфера в зале скорее напоминала фанатскую встречу, а часть новой аудитории, видимо, впервые оказалась в театре. А недавно на сцену вернулся Михаил Ефремов после большой публичной драмы. В этой ситуации театр стал пространством общественного вердикта. Вернулся из тюрьмы: как изменился? сломлен? искупил? Это не желание встретиться с искусством, а простое любопытство.
Если это новый зритель, то кажется, что театры проигрывают. Не в финансовом смысле — залы полны. Но полны не теми. И все же какая-то часть зрителей не зря однажды пришла «поглазеть». Потому что театр способен проникнуть сквозь любую защиту: будь то ирония, потребительская позиция, желание сделать красивое фото. И тогда открывается возможность несколько часов прожить не свою жизнь — и через это острее почувствовать свою. Шанс испытать что-то большое в безопасном пространстве и выйти из зала немножко другим.
Но театр не обязан быть пассивным, он может выстраивать отношения с новым зрителем. Андрей Могучий, придя в БДТ, объявил «Эпоху просвещения» и это было не метафорой, а рабочей программой. Театр стал максимально открытым: офф-репертуарные события, беседы, выставки, лекции. Человек, пришедший впервые и ничего не понявший, получал не упрек, а приглашение — вернуться и попробовать снова. Такое взаимодействие помогает воспитывать театрального зрителя последовательно и увлекательно. Как сказала одна моя знакомая: «Я начинала год спектаклем «Любовь и голуби» в нашем ДК, а заканчиваю «Скоморохом Памфалоном».
Дальше включился стадный инстинкт — когда много людей делают что-то, хочется приобщиться. Театральный бум стал самоподдерживающимся явлением. И вот в этот момент в залы пришел новый зритель — люди, доселе не интересовавшиеся театром. Некоторые из них пришли не за пониманием, удовольствием, новым опытом… Они пришли увидеть нечто красивое, понятное, недолгое, не обманывающее ожиданий. И желательно с буфетом.
Часть людей, заполняющих сегодня театральные залы, воспринимает билет как договор об оказании услуг. Я заплатил — вы обязаны. Развлечь, не запутать, не затянуть, не провоцировать. Обязаны поставить классику буква в букву. Любое отступление от первоисточника воспринимается не как художественное решение, а как обман потребителя. Отсюда гневные отзывы, демонстративные уходы с грохотом кресел, разговоры в полный голос во время действия. Такова логика потребителя, попавшего в пространство, которое живет по другим правилам.
Некоторые приходят в театр просто, чтобы отметить факт посещения. Сделать несколько кадров с бокалом шампанского, на фоне афиши, щелкнуть программку и тут же выложить в соцсети. Так театр становится декорацией для фотосессии, а спектакль — необязательным фоном между селфи. Где-то рядом с этой мотивацией — мода. Я не припомню, чтобы раньше слышала слово «театр» вне театрального пространства так часто. В общественном транспорте, на улице, в офисе. Театр стал одним из пунктов в списке модных городских активностей. Театр воспринимается не как событие, а как среда, где можно перемещаться по собственному усмотрению. Отсюда и болезненная реакция на режиссерскую интерпретацию как на вмешательство. Когда режиссер перерасставляет акценты, требует внимания, заставляет испытать чувство растерянности, то ускользает чувство устойчивости, предсказуемости. Возможно, это запрос не на искусство, а на утешение. В мире, где стабильности так мало, хочется, чтобы хотя бы классика оставалась неизменной.
Впрочем, само понимание классики у всех разное.
Из переписки с потенциальной участницей театрального выезда:
— Чего вы ожидаете от театра?
— Я люблю классику! Недавно ходила на «Не в свои сани не садись» с Ароновой — очень понравилось!
Действительно, часто нетеатральных зрителей привлекают условно исторические костюмы, следование тексту и медийные персоны в составе. В 2023 году после выхода нашумевшего сериала «Слово пацана» на спектакли с участием Ивана Янковского стало не попасть. Билеты заканчивались за считанные минуты, а в залы хлынула публика в ожидании контакта с персонажем, с которым зрители сериала успели сжиться. Атмосфера в зале скорее напоминала фанатскую встречу, а часть новой аудитории, видимо, впервые оказалась в театре. А недавно на сцену вернулся Михаил Ефремов после большой публичной драмы. В этой ситуации театр стал пространством общественного вердикта. Вернулся из тюрьмы: как изменился? сломлен? искупил? Это не желание встретиться с искусством, а простое любопытство.
Если это новый зритель, то кажется, что театры проигрывают. Не в финансовом смысле — залы полны. Но полны не теми. И все же какая-то часть зрителей не зря однажды пришла «поглазеть». Потому что театр способен проникнуть сквозь любую защиту: будь то ирония, потребительская позиция, желание сделать красивое фото. И тогда открывается возможность несколько часов прожить не свою жизнь — и через это острее почувствовать свою. Шанс испытать что-то большое в безопасном пространстве и выйти из зала немножко другим.
Но театр не обязан быть пассивным, он может выстраивать отношения с новым зрителем. Андрей Могучий, придя в БДТ, объявил «Эпоху просвещения» и это было не метафорой, а рабочей программой. Театр стал максимально открытым: офф-репертуарные события, беседы, выставки, лекции. Человек, пришедший впервые и ничего не понявший, получал не упрек, а приглашение — вернуться и попробовать снова. Такое взаимодействие помогает воспитывать театрального зрителя последовательно и увлекательно. Как сказала одна моя знакомая: «Я начинала год спектаклем «Любовь и голуби» в нашем ДК, а заканчиваю «Скоморохом Памфалоном».
