В камерном пространстве театра на Разночинной режиссер Арсений Бехтерев выпустил спектакль «Дневник Элен Берр» по записям парижанки еврейского происхождения, которые она вела во время оккупации Парижа. Элен Берр — ровесница Анны Франк, они погибли в Берген-Бельзене в 1945 году. От исследования исторической памяти спектакль смещается к размышлению о состоянии человека, оказавшегося внутри режима.
Художник Софья Матвеева создает белое лабораторное пространство-бункер: стол с микрофоном, на задней стене — часы и зеркало. В стене позади стола сделан узкий проем, откуда появляется запечатанный пакет с документами и инструкциями. Никаких примет времени или места. Время здесь условное.
Спектакль начинается как перформанс. Перед зрителем — Чтец (Юлия Захаркина): женщина, чей образ напоминает 60−70-е годы. Волосы аккуратно убраны, лицо открытое, черты спокойные и сосредоточенные. Строгий светлый костюм подчеркивает нейтральность и собранность. Действия доведены до автоматизма: войти, снять плащ, переобуться, вскрыть пакет, прочитать инструкцию, надеть перчатки, пинцетом достать дневник и начать чтение. Она — человек-функция, без имени, одна из многих. Актриса читает ровно и отстраненно: об учебе Элен Берр в Сорбонне, любви к литературе, чувствах к студенту-антифашисту, поездке к Полю Валери. Теплота строк контрастирует с холодной манерой подачи. Закончив, чтец упаковывает дневник и уходит. Цикл повторяется: прийти и читать, не останавливаясь. Зритель — наблюдатель, почти аналитик чужой жизни.
Перелом наступает с новой инструкцией: составить образ автора. Механизм дает сбой — в жестах неуверенность, взгляд возвращается к листу, отстраненность отступает: сложно быть холодным, когда нужно рассмотреть среди строк другого живого человека. В записях: аресты, желтые звезды, сегрегация. Чтец пытается сохранить контроль, но внешнее пробивается — часы отстают, свет мерцает, сквозь стены слышны звуки марширующих, выстрелы, бомбежка; все это возрождает страшные воспоминания чтеца. Формализм инструкций исчезает. Звучит ее собственный монолог — не дневник, а личные воспоминания. Режиссер приоткрывает тайну: прототип чтеца — Мелита Машманн, член нацистского Союза немецких девушек, осведомительница гестапо, автор книги «Итог. Мой путь в гитлерюгенде», где без оправданий признается в предательстве. Чтец вспоминает, как была очарована нацизмом, как по наущению гестапо следила за подругой-еврейкой Евой и не предупредила об обыске. Спектакль актуализирует «банальность зла»: зло совершают не фанатики, а обычные люди, утратившие способность думать. Остановиться и задать себе вопрос — вот что противостоит бессознательному послушанию, ведущему к преступлениям. Ужас невыносим.
В зеркале Чтец не узнает себя. Оно отъезжает, открывая другую реальность: за столом сидит Элен (Ксения Пономарёва-Бородина), девушка в белом платье, и читает тот же дневник теплым голосом. Время схлопывается. Чтец видит правду и не может себе простить. Память не может отменить самое страшное — разрушенную молодую жизнь, уничтоженные надежды, мечты, любовь. Трагедия остается. Но она способна воскресить образ жертвы, вернуть в реальность хотя бы его. Элен Берр воскресает в памяти Чтеца в деталях и подробностях и будет отныне жить в ней как неутихающая боль, как искупление и как гарантия того, что такое не повторится.
Спектакль начинается как перформанс. Перед зрителем — Чтец (Юлия Захаркина): женщина, чей образ напоминает 60−70-е годы. Волосы аккуратно убраны, лицо открытое, черты спокойные и сосредоточенные. Строгий светлый костюм подчеркивает нейтральность и собранность. Действия доведены до автоматизма: войти, снять плащ, переобуться, вскрыть пакет, прочитать инструкцию, надеть перчатки, пинцетом достать дневник и начать чтение. Она — человек-функция, без имени, одна из многих. Актриса читает ровно и отстраненно: об учебе Элен Берр в Сорбонне, любви к литературе, чувствах к студенту-антифашисту, поездке к Полю Валери. Теплота строк контрастирует с холодной манерой подачи. Закончив, чтец упаковывает дневник и уходит. Цикл повторяется: прийти и читать, не останавливаясь. Зритель — наблюдатель, почти аналитик чужой жизни.
Перелом наступает с новой инструкцией: составить образ автора. Механизм дает сбой — в жестах неуверенность, взгляд возвращается к листу, отстраненность отступает: сложно быть холодным, когда нужно рассмотреть среди строк другого живого человека. В записях: аресты, желтые звезды, сегрегация. Чтец пытается сохранить контроль, но внешнее пробивается — часы отстают, свет мерцает, сквозь стены слышны звуки марширующих, выстрелы, бомбежка; все это возрождает страшные воспоминания чтеца. Формализм инструкций исчезает. Звучит ее собственный монолог — не дневник, а личные воспоминания. Режиссер приоткрывает тайну: прототип чтеца — Мелита Машманн, член нацистского Союза немецких девушек, осведомительница гестапо, автор книги «Итог. Мой путь в гитлерюгенде», где без оправданий признается в предательстве. Чтец вспоминает, как была очарована нацизмом, как по наущению гестапо следила за подругой-еврейкой Евой и не предупредила об обыске. Спектакль актуализирует «банальность зла»: зло совершают не фанатики, а обычные люди, утратившие способность думать. Остановиться и задать себе вопрос — вот что противостоит бессознательному послушанию, ведущему к преступлениям. Ужас невыносим.
В зеркале Чтец не узнает себя. Оно отъезжает, открывая другую реальность: за столом сидит Элен (Ксения Пономарёва-Бородина), девушка в белом платье, и читает тот же дневник теплым голосом. Время схлопывается. Чтец видит правду и не может себе простить. Память не может отменить самое страшное — разрушенную молодую жизнь, уничтоженные надежды, мечты, любовь. Трагедия остается. Но она способна воскресить образ жертвы, вернуть в реальность хотя бы его. Элен Берр воскресает в памяти Чтеца в деталях и подробностях и будет отныне жить в ней как неутихающая боль, как искупление и как гарантия того, что такое не повторится.
