Вместо скучных утренников и нравоучений он принес на детскую сцену то, чего там раньше почти не видели: честный, глубокий разговор на равных без фальшивых слащавых сказочек.
Ленинградский ТЮЗ в 1922 году основал Александр Брянцев, руководивший театром почти сорок лет. Возглавив театр в 1962 году после смерти его основателя, Корогодский пересобрал его заново на новом историческом витке, избрав своим кредо формулировку Брянцева: «Для детей надо ставить, как для взрослых, только лучше». Но Корогодский пошел дальше своего предшественника. Пригласив к сотрудничеству педагогов, психологов и лучших писателей эпохи, он создал целую вселенную детства, где взрослые люди творили с учетом законов возрастной психологии, становясь для юных зрителей старшими товарищами и помощниками в их нелегком труде взросления. Люди театра и те, кто приходил в зал Ленинградского ТЮЗа, существовали как сообщество единомышленников, ищущих ответы на волнующие всякого нормального человека вопросы: чести, достоинства, поисков себя, дружбы, любви. Запретных тем здесь не было, но была озабоченность взрослых тем, чтобы отыскать тот язык, который будет понятен ребенку и подростку.
Уроженец Томска, Зиновий Корогодский прошел серьезную профессиональную школу. Он окончил Ленинградский театральный институт, мастерскую Бориса Зона, а позже его багаж пополнился уроками Марии Кнебель. Оба этих великих педагога учились у Станиславского, не только создателя актерской системы и режиссерского театра в России, но прежде всего — убежденного гуманиста ренессансного масштаба. И Корогодский, выходит, был знаком с ним через одно рукопожатие. До прихода в ЛенТЮЗ начинающий режиссер успел поработать на региональной сцене в Калуге и Калининграде, где уже в двадцать восемь лет стал главным режиссером, а также — поставить спектакль в лучшем на тот момент театре страны, ленинградском БДТ под руководством Георгия Александровича Товстоногова. При этом детским театром до того момента он специально не занимался. Как вспоминает Ирина Леонидовна Соколова, крошечная актриса невероятной личностной мощи и уникального актерского дарования, из тех, кто был опорой «мастера ЗеЯ» во всех его дерзких по тем временам начинаниях, команда Боянцева встретила нового руководителя настороженно, с недоверием к «какому-то Зяме», и Корогодскому пришлось преодолевать это внутреннее сопротивление. И тут он выбрал снайперски точную стратегию: как рассказывает Соколова, он сразу ушел на сцену, а в кабинете Брянцева она его даже не помнит. Иными словами: интрижную логику он заменил на творческую — и это сработало.
Параллельно с репетициями, шел многоступенчатый процесс собирания в целое вокруг и внутри театра ленинградских школьников, их учителей, актеров, писателей, педагогов и психологов. Плачевно известные «культпоходы» были отменены раз и навсегда. Именно потому, что в школьном возрасте молодой человек прежде всего озабочен проблемой социализации, тем, как его воспринимают ровесники, коллектив, и эта психологическая особенность начисто лишает его способности воспринимать что-либо еще, даже искусство. В ТЮЗе было введено правило: не больше трех детей с одним взрослым. И оно сделало возможным концентрацию внимания и полноценный диалог даже для самых беспокойных непосед. Но было и еще одно, ключевое обстоятельство, отличающее ЛенТЮЗ от многих детских театров: тут не было проходных спектаклей. Каждое название подбиралось кропотливо и с учетом возраста будущих зрителей (репертуар делился на четыре возрастные категории: младшая школа, 4−6 классы, 7−8 классы и старшая школа), а будучи принятым к постановке, прорабатывалось детально, выстраивалось отчетливо, так что герои на сцене выглядели теми самыми ровесниками зрителей в зале, даже если это были Бэмби, Конек-горбунок или Тимми, ровесник мамонта Ирины Соколовой, Бильбо Бэггинс Игоря Шибанова. Или же — старшими товарищами, за которыми хотелось неотрывно наблюдать, потому что они делали такие выборы, которые никому не пожелаешь, но без которых история целой страны была бы другой — как лейтенант Петр Петрович Шмидт Георгия Тараторкина в «После казни прошу» или Михаил Бестужев Юрия Каморного в «Глотке свободы». В их героев влюблялись с первого взгляда, как и в персонажей Александра Хочинского, а когда в детстве у ребенка такие кумиры, за него можно быть спокойным. Но существовал и прямой, не через героев, диалог актеров и зрителей: публичные обсуждения спектаклей и регулярно функционирующее Делегатское собрание с участием делегатов городских школ, стали уникальной демократичной практикой в тоталитарной советской реальности.
Уроженец Томска, Зиновий Корогодский прошел серьезную профессиональную школу. Он окончил Ленинградский театральный институт, мастерскую Бориса Зона, а позже его багаж пополнился уроками Марии Кнебель. Оба этих великих педагога учились у Станиславского, не только создателя актерской системы и режиссерского театра в России, но прежде всего — убежденного гуманиста ренессансного масштаба. И Корогодский, выходит, был знаком с ним через одно рукопожатие. До прихода в ЛенТЮЗ начинающий режиссер успел поработать на региональной сцене в Калуге и Калининграде, где уже в двадцать восемь лет стал главным режиссером, а также — поставить спектакль в лучшем на тот момент театре страны, ленинградском БДТ под руководством Георгия Александровича Товстоногова. При этом детским театром до того момента он специально не занимался. Как вспоминает Ирина Леонидовна Соколова, крошечная актриса невероятной личностной мощи и уникального актерского дарования, из тех, кто был опорой «мастера ЗеЯ» во всех его дерзких по тем временам начинаниях, команда Боянцева встретила нового руководителя настороженно, с недоверием к «какому-то Зяме», и Корогодскому пришлось преодолевать это внутреннее сопротивление. И тут он выбрал снайперски точную стратегию: как рассказывает Соколова, он сразу ушел на сцену, а в кабинете Брянцева она его даже не помнит. Иными словами: интрижную логику он заменил на творческую — и это сработало.
Параллельно с репетициями, шел многоступенчатый процесс собирания в целое вокруг и внутри театра ленинградских школьников, их учителей, актеров, писателей, педагогов и психологов. Плачевно известные «культпоходы» были отменены раз и навсегда. Именно потому, что в школьном возрасте молодой человек прежде всего озабочен проблемой социализации, тем, как его воспринимают ровесники, коллектив, и эта психологическая особенность начисто лишает его способности воспринимать что-либо еще, даже искусство. В ТЮЗе было введено правило: не больше трех детей с одним взрослым. И оно сделало возможным концентрацию внимания и полноценный диалог даже для самых беспокойных непосед. Но было и еще одно, ключевое обстоятельство, отличающее ЛенТЮЗ от многих детских театров: тут не было проходных спектаклей. Каждое название подбиралось кропотливо и с учетом возраста будущих зрителей (репертуар делился на четыре возрастные категории: младшая школа, 4−6 классы, 7−8 классы и старшая школа), а будучи принятым к постановке, прорабатывалось детально, выстраивалось отчетливо, так что герои на сцене выглядели теми самыми ровесниками зрителей в зале, даже если это были Бэмби, Конек-горбунок или Тимми, ровесник мамонта Ирины Соколовой, Бильбо Бэггинс Игоря Шибанова. Или же — старшими товарищами, за которыми хотелось неотрывно наблюдать, потому что они делали такие выборы, которые никому не пожелаешь, но без которых история целой страны была бы другой — как лейтенант Петр Петрович Шмидт Георгия Тараторкина в «После казни прошу» или Михаил Бестужев Юрия Каморного в «Глотке свободы». В их героев влюблялись с первого взгляда, как и в персонажей Александра Хочинского, а когда в детстве у ребенка такие кумиры, за него можно быть спокойным. Но существовал и прямой, не через героев, диалог актеров и зрителей: публичные обсуждения спектаклей и регулярно функционирующее Делегатское собрание с участием делегатов городских школ, стали уникальной демократичной практикой в тоталитарной советской реальности.
Отдельным направлением системной работы по выстраиванию общения с юными зрителями были поиски новых театральных авторов. Корогодский не ждал готовых пьес, он сам читал все, что писалось для детей в стране и лучших писателей приглашал в театр, на разговор — предлагал писать для театра, помогая с сюжетами и выстраиванием драматургии. В ТЮЗе шли «Трень-брень» Радия Погодина, «Весенние перевертыши» Владимира Тендрякова, «Тебе посвящается» Макса Бременера, «После казни прошу» Вольфа Долгого, «Радуга зимой» Михаила Рощина, «Глоток свободы» Булата Окуджавы, «Профессия Айзека Азимова» Игнатия Дворецкого. И любой, хоть раз видевший эти спектакли, до сих пор, спустя десятилетия, помнит досконально. Как и любимые залом игровые постановки «Наш цирк», «Наш и только наш». Почему помнит? Наверное, потому, что в этих театральных историях не было вранья, не было сюсюканья, не было деклараций и назидания, а было бесстрашие молодости, местами до отчаянной безбашености, и каждый спектакль превращался в глоток свободы в той давящей застойной реальности, где о свободе никто (за редчайшим исключением, сравнимым с подлинными геройством) уже не осмеливался ни думать, ни говорить. И случилось невероятное: в «детский театр» Корогодского потянулись взрослые, и иногда случалось, что один ребенок приводил двух, а то и трех взрослых, и они смотрели на сцену во все глаза и не верили, что не снится этот кураж взрослых людей, которые решили не стареть, то есть не отказываться от того, во что верили в 14, 16, 20 лет.
При этом Корогодский оставался прежде всего выдающимся педагогом, для которого театр не существовал отдельно от студийной работы. Поэтому фундаментом его театрального мира стал легендарный «пятый этаж». Там, во внутреннем, полузакрытом пространстве лаборатории экспериментировали и искали, дурачились и погружались в глубинные исследования, и лучшее, что получалось выплескивалось на большую сцену (кстати, сцена была невозможно большой, так что освоить ее в полной мере, не погрешив против художественного, после ЗеЯ смог только другой славный «тюзовец» более младшего поколения, Анатолий Праудин). Вокруг мастера формировалось уникальное актерское братство учеников: Ирина Соколова, Николай Иванов, Антонина Шуранова, Александр Хочинский, Юрий Каморный, Игорь Шибанов, Сергей Шелгунов, Ольга Волкова, Антонина Введенская, Валерий Дьяченко, Владимир Баранов, Лиана Жвания и многие другие, а художник, тогда совсем молодой Данила Корогодский создавал визуальный мир спектаклей.
Едва возникнув в своем новом качестве, ТЮЗ мастера ЗеЯ стал легендой. Сюда ехали со всей страны и из-за рубежа (из стран соцлагеря) — актеры, режиссеры, педагоги — впитывали, осваивали, учились и уезжали к себе, чтобы там пробовать создать что-то похожее. И получалось. Пяти лет не прошло, как в театральных кругах заговорили о тюзовском движении в России.
Именно в ленинградском ТЮЗе начинали свою карьеру нынешние театральные корифеи Лев Додин и Вениамин Фильштинский, которых Корогодский взял к себе после института. Именно здесь они ставили свои первые спектакли. Лев Додин, например, выпустил гомерически смешную и ставшую постановку «Свои люди, сочтемся» с Тараторкиным, Соколовой, Жванией, Введенской.
Конечно, эта фронда и эта подлинность сопричастности взрослых и взрослеющих людей посреди тотального разрушения и лжи, не могла выстоять. Конечно, были тревожные звонки, гнусные госприемки, иногда с жестким закрытием спектаклей — так случилось с «Галошами счастья» и «Будь здоров, школяр!», которых публика так и не увидела. Но катастрофа разразилась, что символично — в один день с аварией на Чернобыльской АЭС: 26 апреля 1986 года. Казалось бы, уже началась перестройка, уже страна постепенно, но неуклонно пробуждалась от страшного сна длинною в десятилетия, но случилось то, что случилось. И Корогодского в ТЮЗе не стало. Тысячи детей мгновенно лишились надежного убежища, чутких, мудрых проводников во взрослую жизнь, но тысячи же успели эту школу пройти и натренировать душевные мышцы на сопротивление разрушению. И сложились, состоялись, продолжили общаться и работать вместе, поддерживая осиротевших артистов команды ЗеЯ.
«Все, что случилось потом, — это драма, но школа не погибла, она жила в нас», — говорит Ирина Соколова. И Корогодский тоже не погиб. Мало того, не сломался и никогда до самого своего ухода не выглядел жертвой. Он не просто выстоял, и после гнусной тюзовской истории создал еще один театр — Театр поколений, воспитав несколько поколений учеников. Присутствие Корогодского ощущается и сейчас. Так получается, что лучшие люди современного театра корнями связаны с мастером ЗеЯ. Андрей Могучий учился режиссуре у одного из учеников Корогодского, Николая Коробова, а потом преподавал на курсе Корогодского в Университете профсоюзов, через школу Театра поколений прошла Яна Тумина, многие выпускники его актерских курсов работают у Анатолия Праудина, тоже, кстати, покинувшего ТЮЗ не по своей воле, а в результате отвратительной интриги нетворческих людей. «Я чувствую, что фигура отца со временем не мельчает, а крупнеет», — сказал в одном из интервью Данила Корогодский. И это лучшее доказательство его силы и его колоссального личностного масштаба, которое предоставили не люди, а сама жизнь и история, и потому с ним не поспоришь.
Едва возникнув в своем новом качестве, ТЮЗ мастера ЗеЯ стал легендой. Сюда ехали со всей страны и из-за рубежа (из стран соцлагеря) — актеры, режиссеры, педагоги — впитывали, осваивали, учились и уезжали к себе, чтобы там пробовать создать что-то похожее. И получалось. Пяти лет не прошло, как в театральных кругах заговорили о тюзовском движении в России.
Именно в ленинградском ТЮЗе начинали свою карьеру нынешние театральные корифеи Лев Додин и Вениамин Фильштинский, которых Корогодский взял к себе после института. Именно здесь они ставили свои первые спектакли. Лев Додин, например, выпустил гомерически смешную и ставшую постановку «Свои люди, сочтемся» с Тараторкиным, Соколовой, Жванией, Введенской.
Конечно, эта фронда и эта подлинность сопричастности взрослых и взрослеющих людей посреди тотального разрушения и лжи, не могла выстоять. Конечно, были тревожные звонки, гнусные госприемки, иногда с жестким закрытием спектаклей — так случилось с «Галошами счастья» и «Будь здоров, школяр!», которых публика так и не увидела. Но катастрофа разразилась, что символично — в один день с аварией на Чернобыльской АЭС: 26 апреля 1986 года. Казалось бы, уже началась перестройка, уже страна постепенно, но неуклонно пробуждалась от страшного сна длинною в десятилетия, но случилось то, что случилось. И Корогодского в ТЮЗе не стало. Тысячи детей мгновенно лишились надежного убежища, чутких, мудрых проводников во взрослую жизнь, но тысячи же успели эту школу пройти и натренировать душевные мышцы на сопротивление разрушению. И сложились, состоялись, продолжили общаться и работать вместе, поддерживая осиротевших артистов команды ЗеЯ.
«Все, что случилось потом, — это драма, но школа не погибла, она жила в нас», — говорит Ирина Соколова. И Корогодский тоже не погиб. Мало того, не сломался и никогда до самого своего ухода не выглядел жертвой. Он не просто выстоял, и после гнусной тюзовской истории создал еще один театр — Театр поколений, воспитав несколько поколений учеников. Присутствие Корогодского ощущается и сейчас. Так получается, что лучшие люди современного театра корнями связаны с мастером ЗеЯ. Андрей Могучий учился режиссуре у одного из учеников Корогодского, Николая Коробова, а потом преподавал на курсе Корогодского в Университете профсоюзов, через школу Театра поколений прошла Яна Тумина, многие выпускники его актерских курсов работают у Анатолия Праудина, тоже, кстати, покинувшего ТЮЗ не по своей воле, а в результате отвратительной интриги нетворческих людей. «Я чувствую, что фигура отца со временем не мельчает, а крупнеет», — сказал в одном из интервью Данила Корогодский. И это лучшее доказательство его силы и его колоссального личностного масштаба, которое предоставили не люди, а сама жизнь и история, и потому с ним не поспоришь.
