Человек находится в глубокой зависимости от того, как он отражается в душе другого, хотя бы это была душа кретина. (Витольд Гомбрович)
«Ивонна, принцесса Бургундская» (1935) Гомбровича предтеча театра абсурда и важнейший текст XX века о конформизме и страхе перед «другим». По сюжету принц из каприза делает невестой нелепую, молчаливую простолюдинку. Ее происхождение и немота работают как рентген: королевский двор видит в ней собственные скрытые пороки. Элита решает уничтожить Ивонну.
На Новой сцене Александринского театра режиссер Хуго Эрикссен переводит эту историю на язык нуарного триллера. Как и в «Зойкиной квартире» (Театр им. В.Ф. Комиссаржевской), он опирается на эстетику неонуара в духе Николаса Виндинга Рёфна. По законам жанра героям не нужны подробные предыстории: вспомним молчаливого протагониста «Драйва» или хищный глянец «Неонового демона», пожирающий чужачку. Персонажи появляются из ниоткуда и неизбежно запускают цепную реакцию насилия. Ивонна (Анна Блинова, чья лишенная слов героиня существует в дискомфорте, как сжатая пружина) и её тетушка (Елена Немзер) материализуются, словно духи возмездия: мы не знаем ни их подлинной истории, ни того, за какие грехи они преследуют монархов. Эрикссен использует механику фатума для исследования системного зла. Источником ужаса здесь становятся не мистические силы, а сами люди — государственная машина, методично пережевывающая любого, кто нарушает ее паразитическое существование.
Спектакль начинается с государственного праздника. Монархи выходят к народу, в роли которого — зрительный зал. Эстетику нуара задает тревожная электронная музыка Андрея Бесогонова. Жизнь элиты транслируется через видеокамеры (Михаил Заиканов) как премиальное реалити-шоу. Сценография Ютты Роттэ предельно холодна: наверху стеклянная спальня-лаборатория, внизу пустота черной сцены.
Тетушка и Ивонна приходят в театр как обычные зрительницы. Именно в зале Филипп (Виктор Шуралёв), безупречный «экранный» принц, и его свита находят мишень — Ивонну. Близость происходящего стирает театральную условность: зритель кожей ощущает агрессию, понимая, что жертвой может оказаться каждый.
Для помощников Филиппа, Кирилла (Виталий Сазонов) и Киприана (Иван Жуков), издевательства стали рутиной. Эти лишенные рефлексии прислужники страшнее монархов: переложив ответственность за насилие на систему, они становятся воплощением пугающего зла — безликих функционеров, «просто выполняющих приказ». Обычно Филипп не возражает против этого. Сейчас выбор Ивонны невестой становится для него легковесной попыткой доказать собственную значимость.
Двор предстает территорией стиля old money. Король (Петр Семак) выглядит уверенным и масштабным, Королева (Александра Большакова) — воплощение «роялти» и вкуса. Элита пытается ассимилировать Ивонну: ее перед камерами переодевают в девичий теннисный костюм.
Но эксперимент проваливается. Ивонна не вписывается и молчит. Ее немота воспринимается как пугающее знание: кажется, что она видит всех насквозь. Это будит в монархах липкую паранойю, классический маркер нуара. Филипп боится, что Ивонна унесет их тайны с собой; этот страх преследует его во сне, где он погибает от поцелуя мертвой невесты. Тревога прорывается в монохромных кошмарах (в одном из них Ивонна предстает призраком с белыми глазницами): Король боится разоблачения давнего убийства, а Королеву ужасают тайные желания. Иррациональный страх толкает элиту на убийство.
План убийства в полном соответствии с пьесой предлагает Камергер (Андрей Матюков), вновь подчеркивая, что в этом мире инициатива исполнителей оказывается опаснее капризов монарха. Оружием становится этикет — высшая форма по Гомбровичу. Двор молча наблюдает за казнью, на которую Ивонна идет осознанно. Свита буднично избавляется от тела, семья возвращается к распорядку. Внешний лоск восстановлен, но фантомное присутствие Ивонны навсегда отравило этот мир. Именно то, что напуганное до смерти зло в итоге остается абсолютно безнаказанным, делает финал по-настоящему страшным и соответствующим духу автора пьесы.
Спектакль начинается с государственного праздника. Монархи выходят к народу, в роли которого — зрительный зал. Эстетику нуара задает тревожная электронная музыка Андрея Бесогонова. Жизнь элиты транслируется через видеокамеры (Михаил Заиканов) как премиальное реалити-шоу. Сценография Ютты Роттэ предельно холодна: наверху стеклянная спальня-лаборатория, внизу пустота черной сцены.
Тетушка и Ивонна приходят в театр как обычные зрительницы. Именно в зале Филипп (Виктор Шуралёв), безупречный «экранный» принц, и его свита находят мишень — Ивонну. Близость происходящего стирает театральную условность: зритель кожей ощущает агрессию, понимая, что жертвой может оказаться каждый.
Для помощников Филиппа, Кирилла (Виталий Сазонов) и Киприана (Иван Жуков), издевательства стали рутиной. Эти лишенные рефлексии прислужники страшнее монархов: переложив ответственность за насилие на систему, они становятся воплощением пугающего зла — безликих функционеров, «просто выполняющих приказ». Обычно Филипп не возражает против этого. Сейчас выбор Ивонны невестой становится для него легковесной попыткой доказать собственную значимость.
Двор предстает территорией стиля old money. Король (Петр Семак) выглядит уверенным и масштабным, Королева (Александра Большакова) — воплощение «роялти» и вкуса. Элита пытается ассимилировать Ивонну: ее перед камерами переодевают в девичий теннисный костюм.
Но эксперимент проваливается. Ивонна не вписывается и молчит. Ее немота воспринимается как пугающее знание: кажется, что она видит всех насквозь. Это будит в монархах липкую паранойю, классический маркер нуара. Филипп боится, что Ивонна унесет их тайны с собой; этот страх преследует его во сне, где он погибает от поцелуя мертвой невесты. Тревога прорывается в монохромных кошмарах (в одном из них Ивонна предстает призраком с белыми глазницами): Король боится разоблачения давнего убийства, а Королеву ужасают тайные желания. Иррациональный страх толкает элиту на убийство.
План убийства в полном соответствии с пьесой предлагает Камергер (Андрей Матюков), вновь подчеркивая, что в этом мире инициатива исполнителей оказывается опаснее капризов монарха. Оружием становится этикет — высшая форма по Гомбровичу. Двор молча наблюдает за казнью, на которую Ивонна идет осознанно. Свита буднично избавляется от тела, семья возвращается к распорядку. Внешний лоск восстановлен, но фантомное присутствие Ивонны навсегда отравило этот мир. Именно то, что напуганное до смерти зло в итоге остается абсолютно безнаказанным, делает финал по-настоящему страшным и соответствующим духу автора пьесы.
